Главная | Завещание оскара уайльда анализ

Завещание оскара уайльда анализ

Внешней красоте противопоставлена внутренняя красота, которая является синонимом доброты, выражающейся в поступке. Следовательно, в материальном мире представлены только внешняя красота и добрый поступок. Последствия поступка могут быть любыми. Поступок может никак не повлиять на жизнь, не иметь практической ценности, жертва может быть напрасной. Поступок может разрушить внешнюю красоту. Городские власти ее отправляют на переплавку, руководствуясь выводом университетского Профессора Эстетики: Доброта как внутренняя красота самоценна.

Так в сказках находят воплощение принципы эстетизма: Сын Уайльда Вивиан вспоминал об отце, написавшем сказки для него и старшего сына, Сирила: Он оставался в душе настолько ребенком, что обожал принимать участие в наших играх.

Он опускался на пол на четвереньки и изображал то льва, то волка, то лошадь, ничуть не заботясь о своем обычно безупречном внешнем виде. Когда же он уставал от игр, он умел нас заставить успокоиться, рассказывая сказки про добрых волшебников или какие-нибудь истории из своей неиссякаемой памяти.

Он был великим почитателем Жюля Верна, Стивенсона и Киплинга. Но раскрывается оно парадоксально. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Однако сюжет романа парадоксально противоречит предисловию, создавая интеллектуальное напряжение.

Отныне возраст, переживания, порочность героя отражаются на портрете, а в реальности его внешность не меняется. Портрет становится воплощенной в материальной форме совестью, душой героя. Дориан погружается в разврат, предается разнообразным порокам, убивает создателя портрета Бэзила Холлуорда, но на его лице это никак не отражается. Наконец, он решает уничтожить портрет — единственное свидетельство своей порочности, но, вонзая нож в портрет, он убивает себя. Слуги, сбежавшиеся на его предсмертный крик, обнаруживают портрет прекрасного юноши, около которого лежит труп безобразного старика.

Тему романа можно сформулировать как искушение возможностью отождествить искусство и жизнь. Это отождествление приводит к разрушению и искусства, и жизни. Красота встречается и в жизни, подтверждение этому — красота юного Дориана Грея. Апологетом жизни как источника удовольствий в романе выступает лорд Генри, своего рода уайльдовский Мефистофель, змей-искуситель для Дориана.

Но при этом он ясно понимает: Поэтому украшает свой дом искусно обработанными драгоценными камнями, произведениями искусства — всем тем, что не живет и поэтому не подвержено изменениям.

Прекрасное в искусстве вечно, потому что бесцельно. Как только искусство и жизнь парадоксально меняются местами, портрет отражает изменчивость жизни, а человек перестает изменяться, возникает завязка последующих драматических событий. Немеркнущая красота используется Дорианом для получения жизненных удовольствий, в результате его внутренняя красота разрушается, он перестает испытывать чувства любви и дружбы, становится виновником самоубийства влюбленной в него Сибилы Вэйн, а затем и убийцей художника Бэзила Холлуорда.

Второе подтверждение тезиса о несовместимости искусства и жизни — история молодой актрисы Сибилы Вэйн, которая чудесно исполняла роль Джульетты, пока не знала чувства любви. Как только Сибила влюбилась в Дориана Грея, она утратила способность играть любовь на сцене. Разочарованный Дориан оставляет Сибилу, что приводит ее к самоубийству. Третье подтверждение того же тезиса — история художника Бэзила Холлуорда. В портрет Дориана он вложил свою любовь к нему, то есть присущую жизни цель.

Отсутствие ощущения принципиального различия между искусством и действительностью приводит к созданию столь жизнеподобного портрета, что его оживление — лишь последний шаг в неверно избранном направлении.

Подобное искусство закономерно, по Уайльду, приводит к гибели самого художника. Считается, что один из главных персонажей романа лорд Генри, изящный острослов и одновременно циник, склонный к парадоксам, во многом воспроизводит разговоры самого Уайльда, пугавшего своих слушателей переворачиванием с ног на голову всевозможных прописных истин. Никогда не следует открывать миру свои подлинные чувства — иначе они будут растоптаны.

Библию я читал только для развлечения: Но одна фраза в Притчах уже тогда открыла мне жуткую природу божественного: Вот единственное место в Писании, в котором я не вижу двусмысленности. С тех пор я всегда представлял себе Бога этаким шутом в одежде, усыпанной блестками. Я отождествлял себя с каждым из ярких героев прочитанных книг.

Я влюблялся в величественные грезы, замирал от красот языка. Ранних увлечений нельзя преодолеть, сколько бы ты их ни отрицал. И в счастливые дни, когда я читал сыновьям отрывки из Жюля Верна и Стивенсона, я тайком воображал себя на месте отважных искателей приключений. Шестнадцати лет я напал на книги Дизраэли. Меня приводили в восторг немыслимые костюмы, в которые рядился автор этой вещи. Я восхищался мелодрамой его жизни, блеском его самообожествления.

Конечно, Дизраэли не поставишь на одну доску с Эсхилом — да и зачем? Ведь юношеское воображение не разбирает, что откуда пришло, и, читая Дизраэли, я услышал голос неподдельной страсти, в которую бросаешься, забывая себя.

Картины светской жизни кружили мне голову, и расстояние, отделявшее все это от меня в действительности, только увеличивало их яркость.

Но, представляя себе этот мир, я не мог не ощутить ужасной несправедливости своего положения.

Я твердо решил поправить дело — неважно, какими средствами. Утром явился Морис, напичканный скандальными известиями. Ночью на бульваре Пастера арестовали Жозефа; что ж, он этого заслуживает, раз шляется по окраинам. Потом Морис спросил, что нового у меня. Потому что у тебя нет никакого двоюродного брата Лайонела. Я объяснил ему, что писателями становятся только добропорядочные люди, но это не охладило его пыла.

Он написал мне тогда: Не далее как вчера он прислал мне первую строчку своего романа. Ведь я совершенно не разбираюсь в абрикосах. Нет, Морис, боюсь, что новостей у меня очень мало: Без сигарет я просто не могу; первое и, наверно, самое ужасное тюремное переживание я испытал, когда меня их лишили.

Тайна моей личности вмиг исчезла: Теперь, стоит мне вспомнить об этом жутком времени, я чувствую дурацкую потребность закурить.

В результате я, конечно, дымлю беспрерывно. Мои сигареты суть факелы самосознания, с их помощью я ухожу от мира в область личных чувствований. Я лежу на кровати и смотрю, как дым, завиваясь, струится к потолку. Это единственная радость, которую доставляет мне постель. Сна я в ней лишен — по крайней мере такого сна, какой имеют в виду врачи. Мой маленький еврейский доктор говорит, что у меня неврастения. Я и вправду был им польщен. Нервы всю жизнь дают мне о себе знать. Тело обладает своим собственным таинственным знанием: Тело способно раньше, чем душа, предчувствовать беду.

Без сомнения, именно об этом хотел поведать нам мистер Дарвин — надо только разобраться в средневековых мистериях его прозы. На сегодня хватит — я устал. Кажется, речь шла о моем детстве? Судьба моя была предопределена уже в те годы, но узнал я об этом по чистой случайности. Когда я в каникулы жил в Мойтуре, Фрэнк Хулихэн, работавший там у моего отца, однажды отвел меня к старой крестьянке, которая славилась на всю округу как гадалка.

Он мне часто о ней рассказывал, и мне не терпелось побывать у нее. Видимо, я надеялся, что она распознает во мне то, что я уже открыл в себе сам. Я увидел дряхлую старуху, одетую в обычное для женщин этой местности красное платье. Она взяла мою ладонь, бледную и уже тогда крупную, и принялась рассматривать ее с несколько презрительным видом.

И вдруг она погладила мне руку и заговорила о том, что судьба моя будет величественной и ужасной, что имя Оскар, прославленное в анналах ирландской истории, ляжет на меня так она и сказала — ляжет , как дальние дали, которые видишь во сне, накладываются на дневную явь. В молчании сели мы с Фрэнком в повозку и поехали домой.

Удивительно, но факт! Он посещал низкопробные трактиры и стал в них завсегдатаем, он общался с бродягами и забулдыгами и сам нередко напивался.

С тех пор ощущение судьбы никогда не покидало меня. Из книг, прочитанных в Порторе, я знал, что пружина всякой трагедии — безрассудство трагического героя: Воспеть мою судьбу, разумеется, было некому — что ж, пришлось самому стать своим собственным хором. Когда в промежутке между процессами, отпущенный под залог, я, как раненый зверь, отлеживался в доме у матери, она с плачем пришла ко мне и сказала, что это она виновата в моей несчастной судьбе и что я расплачиваюсь за ее грех: Мне стало понятно, почему, упоминая о сэре Уильяме, я никогда не мог удержаться от вздоха и почему я совершенно на него не похож.

Она рассказала, что он приезжал к нам на маленькую ферму в долину Гленкри. Ферма начисто стерлась у меня из памяти, но я смутно припоминаю тихого человека, который играл со мной в детские игры, позволял мне выигрывать и потом вкладывал мне в ладошку монету. Позже я не раз слышал его имя — он был один из тех, кто жестоко пострадал за Ирландию, и, вспоминая достоинство, с каким он держался в дни моего детства, я понимаю, что это было достоинство побежденного.

Удивительно, но факт! Мои великие победы сопровождались слухами о моей великой безнравственности.

Мать говорила о тех событиях со слезами; я же, слушая, жалел не себя, а ее. Она прятала ото всех свою печаль, а ведь прошлое, если его скрываешь, начинает терзать тебя, как лисенок под плащом. Только когда со мной случилась беда, она нашла в себе силы прийти ко мне и тихо, в немногих словах поведать мне о своем бесчестье, которое соединилось для нее с моим. Охваченная раскаянием, она долгие годы сидела в полутьме, прячась от солнца.

Становление личности — таинственная вещь, и все же можно разглядеть темную нить, которая тянется сквозь всю мою жизнь и берет начало в моем необычном появлении на свет. Незаконнорожденный должен творить себя сам, он должен стоять прямо, даже когда вокруг бушует ураган. И я понимаю теперь, почему я так жаждал хвалы и почета, хотя прекрасно знал, что слава и овации — суета сует. Мне стало ясно, почему общепринятые ценности были нужны мне только для того, чтобы смеяться над ними или пародировать их, почему я искал убежища в изнурительной, разрушающей нервы работе и в том словесном тумане, что окутывает меня постоянно.

Признание матери лишь подтвердило то, о чем судьба нашептывала мне всегда: В году я поступил в дублинский колледж Троицы. Мне тогда было только семнадцать, но я уже чувствовал себя орлом, запертым в клетку с воробьями.

Это была, в сущности, та же школа, и недовольство своим положением усугублялось у меня ощущением пустоты и усталости, которое я всегда испытываю, когда вокруг не звучит смех и меня не окружает внимание ярких собеседников.

И хотя я был очень юн, я изрядно приуныл. Мне казалось, что я брошен в тюрьму — правда, впоследствии выяснилось, что сравнение было не таким уж точным. Мой наставник Махаффи говорил со мной о греческом, но не без деликатных умолчаний. Я переводил Аристофана, и он получался похожим на Суинберна. Я читал Суинберна и воспринимал его как пародию. Я скептически относился ко многим из авторов, которых нам приходилось изучать.

Прохладная афористичность Вергилия и глупая рассудительность Овидия раздражали меня; я испытывал отвращение к трескучей похвальбе Цицерона и скучной серьезности Цезаря. Зато я по достоинству оценил звучную африканскую латынь Апулея и сухие сжатые фразы Тертуллиана, писавшего и проповедовавшего во времена бесчинств Элагабала. Меня не тянуло самому их изведать; достаточно было знать, что они существуют.

Дублин становился все более гнилым и жалким. Мать пристрастилась к алкоголю и, пытаясь это скрыть, по вечерам спешила пораньше уединиться у себя в комнате.

Сэр Уильям разрушал свое здоровье каторжной работой и закрывал глаза на пагубную привычку жены. Я жалел сэра Уильяма, как жалеешь тех, кого жизнь поймала в западню, но вовсе не жаждал разделить его судьбу.

Удивительно, но факт! В сочинениях моих — особенно в пьесах — отразился мучивший меня страх перед этими разоблачениями.

Так что можете представить себе мою радость, когда через три года я был удостоен стипендии и отправился в Оксфорд. Я пережил переезд как откровение: Это был мой личный ренессанс. Я мигом освоился в незнакомой обстановке.

Для продолжения работы вам необходимо ввести капчу

От огня университета зажглась и моя душа, хотя поначалу она горела судорожными вспышками. Еще больше, чем знаний, я жаждал дружбы и в первые месяцы находил ее где только мог. В колледже Магдалины было немало славных, дружелюбных ребят, и с иными из них мы, весело беседуя, засиживались далеко за полночь. Да ничего я не хочу делать.

Удивительно, но факт! Уайльд Акройда одновременно скорбит о своей жизни, и хочет защитить ее хотя бы невинным смешным парадоксом.

Но иногда посреди этой беззаботности плоские луга, раскинувшиеся вокруг колледжа Магдалины, навевали на меня чувство глубочайшей меланхолии — мои первые честолюбивые чаяния словно изливались из меня во все стороны и терялись в сыром окрестном ландшафте.

Сейчас я понимаю, что вступил тогда на опасную тропу, по которой идет всякий будущий художник, пока не достигнет своих собственных владений. У меня не было ни идеалов, ни мнений, я скучал на занятиях, где разжевывали уже известные мне вещи, жаждал славы и не понимал, как ее ухватить, жаждал любви и боялся ее — ибо, сказать по правде, не знал, в какой тени она могла прятаться. Я трудился, не жалея сил, хотя и скрывал это от приятелей: Меня переполняло честолюбие, но оно не было связано ни с чем определенным.

Ибо волею судьбы я осознал себя как художник в такое время, когда все ценности оказались под сомнением. Позже я понял, что искусство и его ценности можно обрести, творя собственную личность, и что я могу стать Зевсом и Афиной в одном лице, родив себя самого, обновленного и могущественного, из своей же головы. Но в Оксфорде я был еще молод, и, не имея внутри себя никакой руководящей идеи, кроме честолюбия, я искал руководства всюду, где мог.

Католическая церковь завораживала меня в те годы поэзией обряда и мощью литургии. Я читал Фому Кемпийского и, очарованный густотой его тона, воображал себя отшельником, проводящим дни в молчании и молитве.

Церковь казалась мне высшим образцом торжества эстетики над моралью, и она была для меня источником диковинных ритуалов и скорбных отречений. Я находил тайную радость в покаянном очищении от грехов — особенно тех, которых не совершал. Но католическая вера не полностью удовлетворяла меня. Мне чудилось, что, как некоторые редкие вещества выделяются только под воздействием определенных растворов, так и я смогу выявить свою скрытую сущность, лишь погрузившись в среду прекрасных мыслей и слов.

И я тянулся к тем, кто сумел бы мне помочь, к сильным личностям, в чьем присутствии мне удалось бы обрести собственное лицо. Вот так и Уайльд не давал покоя своим современникам. Еще рассмешила фраза о том, что "образ жизни О. Этого мне понять не дано, какое отношение его личная сексуальная жизнь имела к королеве, да и к остальным тоже. С точки зрения познавательности- сто баллов из десяти. Многие детали были новыми. Немногими, но очевидными указаниями автор дает понять, что сомневается в возможности написать подобный текст.

Границы вымышленного и подлинного уже в самом начале литературного процесса начинают стираться — да и каждому ясно, что Уайльд, описанный даже со всем прилежанием на бумаге, и живший литератор Уайльд — это совсем не одно и то же. Уайльд Акройда одновременно скорбит о своей жизни, и хочет защитить ее хотя бы невинным смешным парадоксом. Герой Акройда хочет спасти образ своего возлюбленного Мальчика-звезды, и готов обвинить его во всех грехах.

По убедительности описания столицы Британии с Акройдом может соперничать только Мердок. Произведение можно назвать крайне изобретательным с точки зрения композиции, переплетения нескольких сюжетов о таинственных убийствах. В то же время роман имеет философскую и психологическую ценность, поскольку мастерски исследует метафизику природы наваждения. Дайер в романе Акройда приносит на алтарях своих церквей человеческие жертвы.

В этом сказываются морально-этические коллизии эпохи. В произведении противопоставляются К.

Первый отстаивает гуманистические идеалы просвещения, ориентацию на разум, на рационалистическую философию своего времени. Второй — сторонник иррационализма, противник Просвещения и веры в возможность улучшения человеческой природы благодаря развитию науки и образования, противник добра и прогресса.

Произведение отчасти пересыщено экскурсами чисто литературоведческого характера, а изобретательность, с которой выстроена фабула, дает возможность оценить исключительную тщательность, с какой Акройд проверяет каждый документ.

Автора занимает воплотившаяся в судьбе Чаттертона идея отказа от собственной личности и коллизия, создаваемая в результате трагического несовпадения роли человека в обществе и его сущности и обладающая неким сокровенным смыслом.

Это помогает понять, почему героями своих биографических повествований Акройд выбирает людей искусства, затравленных современниками, таких как Чаттертон и Уайльд. Акройд помещает в современный контекст мысль, актуальную еще для романтиков, для которых непризнанный, обреченный гений был главным героем в истории культуры. Автор строит свой сюжет таким образом, что заставляет повториться, почти без вариаций, один и тот же печальный конфликт.

Чаттертон под пером Акройда воплощает удел, уготованный всем поэтам: В романе цитируются целые фрагменты якобы вновь найденных рукописей поэта. Лишь внимательный взгляд может отличить эти строки от действительно принадлежащих перу главного героя. Это рубежное произведение в творчестве Акройда, которое поставило вопрос, превратится ли манера Акройда в маньеризм.

В то же время, отмеченный некоторым гротеском и преувеличенной карикатурностью, роман раскрывает новые аспекты писательского таланта, в особенности, его способность пробуждать в читателе нормальные человеческие чувства.

Удивительно, но факт! В году я поступил в дублинский колледж Троицы.

Главного героя Чарли Вичвуда и других многочисленных персонажей, связанных с разгадкой тайны портрета Чаттертона в зрелом возрасте, преследует образ юного умирающего Чаттертона, который существовал в реальности и покончил жизнь самоубийством, разочаровавшись в своих творческих устремлениях. Чаттертон, как известно, писал стихи на староанглийском, убеждая многих в том, что они подлинные. Несомненной заслугой писателя является анализ отношений между поэтом-неудачником Вичвудом и его женой и сыном, проделанный с необыкновенной проницательностью.

Эта способность Акройда — бережно, без иронических изысков обращаться с искренними человеческими чувствами свидетельствует об интуитивной прозорливости писателя, о тяготении к лирико-философскому началу в исследовании жизни, которая в более ранних произведениях Акройда почти не прослеживалась.

Личные взаимоотношения двух любящих друг друга людей описываются на фоне тайн Вселенной и древних цивилизаций, спрятанных в звездном небе и глубоко под землей в виде мистически пойманных в глубине земной коры неизвестных форм жизни — захороненных сокровищ расовой памяти.

Это довольно умозрительная книга, но в то же время очень смешная, поскольку автор берет на вооружение единственно правомерный взгляд при описании людских странностей — юмор. Благодаря юмору, современные герои в произведениях Акройда приобретают необычайную жизненность.

Отрывок из романа П. В последние несколько лет перед тюрьмой я стал символом того самого Общества, которое с презрением меня в нее бросило.

Удивительно, но факт! Роман современного английского писателя Питера Акройда можно отнести к популярному ныне жанру альтернативной истории.

Уже в оксфордский период я был принят повсюду, но поначалу только в качестве приправы. Ведь все мои пьесы были — для имеющих глаза, чтобы видеть, но не уши, чтобы слышать, — явлениями светской жизни.

Удивительно, но факт! Развеял слухи, что Телени- дело рук Уайльда.

В ранней молодости я видел свою миссию в том, чтобы привносить искусство в жизнь; в драматургии же, как я обнаружил, оба эти элемента, соединяясь, достигают совершенства. Мне, правда, следовало усовершенствовать также и зрителей, — увы, я понимаю это только теперь. Я, конечно, понимал, что мои пьесы были безделками — изысканными безделками, — и открещивался от каждой из них, едва она получала признание публики; в случае провала я прижал бы пьесу к самому сердцу и объявил бы ее истинной вершиной своего творчества.



Читайте также:

  • Если умер без завещания
  • Документы для оформления прав на наследство